After Indiana researchers demonstrated earlier this month that wireless highway EV charging works, Florida confirms it's breaking ground on another highway test in 2026.

In 2026, Florida will break ground on a highway that can wirelessly charge EVs at speed in a small-scale test that could have big implications for the future of mobility.

The highway is actually just a 3/4-mile portion of a larger construction project, the 4.4-mile State Road 516 (SR 516) Lake/Orange Expressway.

The Central Florida Expressway Authority (CFX) is building SR 516 in three segments. The first one, as shown on the map, will feature wireless charging technology. The highway will be open to the public when it's finished in 2029, but the charging system will only work on "specially equipped vehicles...for initial testing of the charging lane".

It remains to be seen if the project will focus on charging trucks or passenger vehicles; recent tests elsewhere have focused on trucks. In October, France activated a highway that can wirelessly charge trucks in partnership with Electreon(More details:https://ir.electreon.com/2025-10-30-Frances-wireless-charging-highway-breakthrough-marks-turning-point-for-electric-freight-trucking).

In 2023, the state of Michigan also announced that it had collaborated with Electreon to install a quarter-mile wireless-charging public roadway in Detroit for testing purposes. The Michigan Department of Transportation (MDOT) said it planned to request bids in 2024 to rebuild part of Michigan Avenue with inductive charging installed, but that does not appear to have happened.

In a major milestone earlier this month, however, researchers at Purdue University completed the first successful wireless highway charging test in the US, in partnership with the Indiana Department of Transportation (INDOT). Their system charged a semi truck traveling at 65mph, delivering 190 kilowatts of power, or more than enough for smaller vehicles as well.

"This is a system designed to work for the heaviest class of trucks all the way down to passenger vehicles,” says Aaron Brovont, a research assistant professor in Purdue’s Elmore Family School of Electrical and Computer Engineering.

While wireless charging is common for smaller devices, such as mobile phones, it has not yet become mainstream for electric cars. Their larger batteries pose an engineering challenge, especially when traveling at high speeds on a highway. "Because vehicles travel so much faster on highways than city roads, they need to be charged at higher power levels," says Purdue.

However, there's no question that wireless charging would be an improvement over wrangling with clunky power cords. It's also easier to make autonomous since the car can park itself over a pad and begin powering up. That's likely why Tesla plans to wirelessly charge its future robotaxis. CEO Elon Musk remarked on stage in 2024 that it was "high time" the company made that change. In April 2025, Tesla said it's also exploring wireless charging for its V4 Superchargers, but we haven't seen any yet.

Passively powering up while driving would be even better—science fiction turned reality.

Сегодня, 26 декабря 2025 года, исполняется ровно 200 лет со дня восстания декабристов на Сенатской площади в Санкт-Петербурге.

Элита русской армии вышла на площадь, чтобы свергнуть царский режим, отменить крепостное право и создать конституцию. При этом царскую семью планировалось отправить в Форт-Росс, Калифорния в изгнание подальше от России и Санкт-Петербурга.

Всё это произошло после победы России в наполеоновских войнах и взятия Парижа, после чего десятки тысяч бывших крепостных-солдат дезертировали и остались во Франции, где местные фермеры охотно выдавали за них своих дочерей так как их сыновья и братья были брошены в кровавую мясорубку наполеоновских войн и Франция нуждалась в рабочих руках...

Восстание позорно провалилось и судьба России была решена и наступила эпоха 200-т летней полной разрухи и деградации.

Сначала позорное поражение в Крымской войне, а затем поражение в русско-японской войне и революция 1905 года. Затем позорное дезертирство с Первой Мировой войны и поражение в Гражданской войне, когда бывшие поручики и прапорщики во главе с самоучкой Троцким, победили царских генералов.

Пришедшие к власти большевики поначалу хотели строить мировую революцию, хорошо понимая, что в разрушенной и лежащей в развалинах России ничего путного уже построить нельзя, но к власти приходит кровавый диктатор Сталин, который начинает строительство советской империи и советского народа, путем ассимилицяи народов живших на территории российской империи.

В 1945 году после кровавой и бессмысленной победы и взятия Берлина, где немцев просто закидали трупами советских солдат, советская армия вернулась на руины своей Родины с немецкими трофеями и никто даже и не заикнулся о смене кровавого режима, как это сделали декабристы в 1825 году вернувшись с Парижа. Элита советской армии была занята дележом немецких трофеев, а Сталин подымает знаменитый тост за русский народ, который на самом деле тост не за здравие, а за упокой русского народа, который перестал существовать(уничтожен на полях Первой и Второй мировых войн, а также Гражданской войны и индустриализации и коллективизации) и стал титульной нацией советского народа, краеугольным камнем ассимиляции.

Затем следует череда позорных воин с целью развязать Третью Мировую войну и это происходит сначала в Корее, а потом во Вьетнаме и в Африке. А затем следует позорное поражение в партизанской войне в Афганистане и развал СССР.

После чего наступает несколько локальных конфликтов как-то в Чечне, Молдавии, Грузии и в Украине, и в результате в России устанавливается фашистский режим Путина и чекистов-силовиков, для которых война как мать родная. Россия становится союзником таких государств как Северная Корея и Иран и попадает в полную экономическую зависимость от Китая, где у власти Коммунистическая партия, установившая в стране экономический строй(НЭП) по типу того, что было в СССР в 20-е годы прошлого столетия и это всё закончилось приходом к власти кровавого диктатора Сталина, что неминуемо и произойдёт в скором будущем в Китае.

200 лет - это большой срок, с точки зрения человеческой жизни, однако для истории - это секунда и деградация России как империи, по примеру Византии, всё усиливается и усиливается. Империя потеряла Польшу, Финляндию, страны Балтии, Молдавию, почти весь Кавказ(Азербайджан, Армения, Грузия), кроме Чечни, Ингушетии и Дагестана, а также Среднюю Азию, где её заменил Китай, отжав эти страны у России.

На сегодняшний день у России есть фашистский режим Лукашенко в Белоруссии и 4-х летняя позорная война с Украиной, с главной целью не допустить вхождение Украины в НАТО.

Мораль сей басни такова, Россия как империя должна исчезнуть с карты Земли в ближайшем будущем тем или иным способом.

Rак может измениться человек после восьми лет за решеткой, что помогает сохранить надежду и достоинство в заключении и как в нем переосмысляется представление о свободе. Илья Шакурский рассказывет, как обезопасить себя тем, кто находится «в зоне риска» по политическим делам, и делится историей создания сборника «Записки из темноты» — книги, выросшей из его тюремных очерков и писем.

Вопрос: Как изменилось ваше представление о свободе и несвободе за время заключения?

Ответ: Прогуливаясь по огромной территории промышленной зоны по пути на работу, я чаще всего создаю для себя иллюзии, что нахожусь на свободе. Просто иду по проселочной дороге в своей глубинке и любуюсь тем, как воробьи купаются в лужах и ветер колышет высокие заросли местных заброшенных огородов. Это целительная практика, которая очень помогает сохранять спокойствие и надежду.

Недавно, во время одной из таких прогулок, я остановился, вглядываясь в пустыри и посадки за стеной, парализованный мыслью, что, кажется, окончательно утратил представления о свободе, о мире за периметром зоны. То есть во мне окончательно растворилось осознание способности быть свободным — идти куда захочешь, иметь возможность делать то, что мне недоступно уже около восьми лет. Для меня все это стало какой-то несбыточной фантазией, мол, можно серьезно пойти и искупаться в реке? Одному и когда захочешь? Можно на велосипеде хоть до Питера ехать? С девушкой можно на улице познакомиться? Да нет… Это не реально. Такого не бывает в жизни. И вот от этой мысли мне даже как-то больно стало. Я постарался отвлечься и продолжил свой путь в рабочий цех.

Что же касается нынешних представлений о свободе: иногда мы с приятелями пьем чай, обсуждаем новости из дома, рассказы наших семей и друзей. И вот эти истории с воли: о сокращениях на работе, о дронах в центрах провинциальных городов, о выключенном интернете и блокировках, о подорожании продуктов и вынужденной эмиграции, — вызывают диссонанс после вида утренних улыбок и ехидства ведущих новостей на ТВ. Мы существуем на стыке трёх реальностей. Одна — это та, в которой мы находимся, здесь свои заботы: этапы, УДО, ШИЗО, промзона, передачи. Вторая — где находятся наши близкие, жизнь которых, судя по рассказам, скатывается в какой-то тоталитаризм. И третья — это реальность из ТВ, где стабильность, победы и развитие. Многие из нас сидят в лагерях с прошлого десятилетия, которое было совсем другим и представление о котором — это единственное, что мы сохранили.

Теперь же мы, будучи в заключении, нередко слышим жалобы на то, как тяжело на свободе — там, куда нам предстоит вернуться со своим законсервированным восприятием.

Вопрос: Был ли момент в колонии, который стал для вас переломным в восприятии происходящего?

Ответ: Многое поменялось во мне и вокруг меня после февраля 2022 года. Я видел реакции людей, видел первые этапы на фронт, слышал мнения, видел, как люди вдруг срывали свои ангельские маски. Я ощущал, как смерть прикоснулась к целым поколениям. Исходя из этого я пересмотрел взгляд даже на собственный поворот судьбы: на отношение к людям и к обществу в целом, на глубину вечных вопросов о добре и зле и о принципах противостояния между ними. Теперь я иначе воспринимаю происходящее не только глобальных и окружающих меня событий, но и свой собственный путь и взгляд на мир.

Вопрос: Когда вы начали думать о том, что ваши письма могут сложиться в книгу?

Ответ: Я не думал об этом. Я вообще не думал о том, что удастся что-то напечатать, пока я сижу. Для меня мучительно заниматься самооцензурой ради скорейших публикаций, поэтому пока что я создаю лишь отпечатки своего восприятия в виде очерков и статей без какой-то определенной цели о книге. Некоторые из моих работ публикуются уже сегодня, и поэтому ребята из правозащитных и активистских проектов решили сложить из них небольшой сборник, за что я им премного благодарен.

Я предложил ряд очерков в хронологическом смысловом порядке и варианты названия сборника. В итоге книга «Записки из темноты» стала не просто сборником одного автора, а результатом совместной работы активистов, художников, издателей, друзей и родных. Но не буду скрывать, что на протяжении всего срока я все-таки вынашиваю в своих планах структуры и содержания будущих книг. Мне есть что рассказать: о детстве и юности, о периоде начала «Дела Сети» и о моем опыте лагерного заключения. Но чтобы читатель мог погрузиться во все тонкости и глубину событий, необходимо время и иные условия. А пока что различные издания и интернет-ресурсы продолжают публиковать мои новые статьи, стихи и наблюдения, которыми я стараюсь периодически делиться. Также телеграм-канал «Это надо видеть», созданный моими друзьями, собирает и публикует все мои старые и актуальные работы, которые, может быть, все же станут содержанием новой книги.

Изначально книгу планировало печатать российское издательство, но из-за ужесточения законодательства и непредсказуемости его трактовки от этой идеи решили отказаться. Проект рисковал остаться лишь в электронной версии, если бы не проект Freedom letters (спасибо им огромное). Объем содержания сборника изначально был ограничен, поэтому я предложил часть моих записок. Инициаторы сборника решили убрать лишь один из предложенных текстов, чтобы, опять же, не наткнуться на законодательную цензуру, заменив его текстом о моем друге и фигуранте «Дела Сети» Васе Куксове и парой моих стихов.

Вопрос: Как вы представляли себе читателя этой книги? И есть ли читательский отклик сейчас?

Ответ: С момента печати «Записок из темноты» друзья и родные периодически присылают мне различные рецензии и отзывы о книге от различных авторов и читателей. Сейчас, в новой колонии, мне почти что не отдают писем, поэтому с июня 2025 года я практически потерял доступ к большей части поддержки и отзывов, но незадолго до этапа друзья успели прислать мне фотографии «Записок» из самых разных уголков мира: от стран Балтии и Грузии, до США и Канады. Я знаю, что книгу читают самые разные люди: эмигранты, учителя, студенты, активисты, заключённые и даже представители так называемых органов.

Исходя из содержания отзывов, мне очень важно и приятно узнавать о том, какие смыслы и настроения находят читатели в моих «записках», насколько глубока сопричастность людей с наблюдениями и размышлениями заключённого. Я отмечаю для себя то, что каждый читатель выделяет для себя абсолютно разные части книги, не определяя одной «самой удачной» и особенной главы. Я ещё только учусь писать, можно сказать, набиваю руку на более объемные и важные работы, поэтому отзывы читателей из писем и весточек — это также мой учебный материал и источник вдохновения.​

Вопрос: Что вас больше всего поддерживает в солидарности с другими заключёнными?

Ответ: На протяжении всего моего нахождения в заключении я крайне редко наблюдал, к примеру, массовые акты солидарности среди заключённых. Мне или просто не повезло, или времена «арестанской сплочённости» просто миновали. Есть локальная взаимоподдержка, основанная на близком и дружеском взаимопонимании среди определенных групп, «семей», землячеств или религиозных общин. Например, с гордостью могу отметить, что политзеки чаще всего, независимо от национальных, религиозных или идейных различий, всегда поддерживают друг друга: как в сложных ситуациях с другими заключёнными, так и в проблемах с администрацией. Во многом такая преемственность солидарности политзеков, сохранившейся с конца советской эпохи, не позволяет ощущать себя одиноким в системе и укрепляет дух. Надеюсь, такие отношения среди политзеков складываются и в других местах заключения.

Что касается взаимопомощи, здесь все так же, как и на воле. Есть доблестные ребята, для которых дружба и мораль — не пустые слова.

Порой я видел, как такие люди страдали в ШИЗО и действовали в ущерб своему положению, отказываясь быть штрейхбрейкером или стукачем, и, тем самым, вызывали к себе высокое уважение. Но в значительной степени здесь больше гонора, так называемых «понтов». На деле же все эти «уважаемые» и «достойные» оказываются полной противоположностью тех, кого из себя хотели представить.

Вопрос: Есть ли среди нынешних политзаключенных истории, которые вы считаете особенно важными для широкой огласки?

Ответ: Времена, когда в России каждое политическое дело почти сразу становилось громким, и их можно было по пальцам пересчитать, уже прошли. Сейчас в стране каждый месяц выносят приговоры десяткам политзеков, и столько же задерживают. Я не имею на данный момент возможности отследить основную часть из них. Безусловно, говорить нужно в первую очередь о тех, о ком пока что никто не знает, ибо безызвестность может подразумевать за собой риски различных угроз. Например, никто из нас не знал о Павле Кушнире, который держал голодовку в ШИЗО, пока он не погиб. Нужно говорить о тех, кто испытывает серьезные проблемы со здоровьем или прямо сейчас находится под давлением и может стать жертвой пыток. Лишь общественное внимание к судьбе этих людей способно спасти их.

В этом году в лагерь приезжают много осуждённых по политическим обвинениям и получивших огромные сроки заключения. Зачастую это не активисты и не представители различных движений, а обычные работяги, студенты или даже школьники. Они понятия не имеют, что существуют проекты по их поддержке и что они сами являются политзаключенными. По рассказам прибывших в лагерь, СИЗО сейчас забиты подобным контингентом.

Со своей колокольни могу лишь обратить внимание на судьбы тех политзеков, с которыми мы идейно близки и поэтому я стараюсь быть в курсе их положения. Это Азат Мифтахов, по отношению к которому оказывается давление в колонии, Руслан Сидики, которому угрожают очередными пытками, Саша Снежков, против которого возбудили новое уголовное дело, и ребята из «Тюменского дела», у которых сейчас идут суды и им как никогда необходима финансовая поддержка для работы адвокатов.

Вопрос: Если бы вы могли напрямую обратиться к тем, кто находится «в зоне риска» по политическим мотивам — что бы вы сказали?

Ответ: Так вышло, что задержания по делу «Сети» стали одним из предвестников новой репрессивной реальности в стране. На самом деле, многие из нас тогда жили с ощущением того, что нас просто не за что задерживать. Ну, видео со стрельбой, ну манифесты и обсуждения, что ещё? Сложно было тогда представить, что за это все могут обвинить в терроризме. Хулиганство, вандализм, даже экстремизм или призывы к массовым беспорядкам — к этому мы может и были готовы. Но никто из нас точно не ожидал, что нам подбросят стволы и гранаты, будут пытать током и обвинят в создании террористической организации. Подобных прецедентов не существовало на тот момент. Лимоновцев в нулевые с более серьезным арсеналом оружия и политическим планом продержали в заключении не более 5 лет. Но, «Канские подростки» или «Тюменское дело» — все эти «террористы» новой формации появились уже после нас.

Времена изменились. Теперь возможно всё и к этому все должны быть готовы. Я ещё застал то время, когда можно было прийти на митинг в маске и говорить в микрофон то, что думаешь. Сейчас за плакат с двумя словами можно получить срок. Сейчас, если вы политический активист/ка и в вашей квартире нет потенциальных доказательств вашей деятельности — это не означает, что в вашей квартире ничего не найдут при обыске. Правил игры не существует. Если вы выбрали путь политического противостояния, вы должны четко осознавать, что становитесь вероятной целью для репрессий и, исходя из этого, принимать возможные меры.

Если вы думаете, что действуете в рамках закона, вы ошибаетесь.

Ознакомьтесь с судебными делами политических процессов и убедитесь, что ни закона, ни прав не существует. Всегда делайте то, что подсказывает сердце и разум, но при этом уделите больше времени на изучение пройденных путей, нашего опыта и принимайте взвешенные решения. Современные политические активисты оставили внушительное практическое наследство, из которого можно подчеркнуть то, что не позволит вам наступить на те же грабли.

Существуют удачные примеры активистской бдительности. Ребята устанавливали собственные камеры видеонаблюдения за своим жильем и могли видеть как кто-то пытается проникнуть в их квартиры или ведёт слежку, выявляли провокаторов и обнаруживали шпионские программы на своих устройствах. Все это позволило четко осознавать вероятность готовившихся репрессий и необходимости предотвратить их последствия. Иногда я возвращаюсь к событиям прошлого и понимаю, как долго ко мне поступали предупредительные знаки об угрозе репрессий, которые я игнорировал, наивно полагая, что меня просто не в чем обвинить. Теперь же, когда прошлого уже не вернуть, нам остаётся лишь не обесценивать опыт пройденных путей и выявлять из них максимальную пользу для тех, чье нахождение на свободе гораздо важнее, чем очередное пополнение списка политзаключенных.

Вопрос: ак вы думаете, почему общество так быстро привыкает к ужесточению репрессий?

Ответ: Общество, к сожалению, в основе своей крайне пассивно, в нем просто отсутствует высокая степень коллективной эмпатии. Видели различные пранки в Ютубе где все проходят мимо человека, которому нужна помощь и лишь единицы останавливаются, помочь? Вот эти единицы у нас воспринимаются героями, потому что их мало и их проявление соучастия и поддержки представляется не как что-то естественное, а как социальный феномен, сохраняющий надежду, что в обществе массового эгоизма ещё не всё потеряно.

Приведу ещё один пример из личного опыта. В лагере большая часть заключённых никогда не поверит в то, что меня действительно пытали током и подкинули оружие. У большинства совершивших то или иное преступление это просто не укладывается в голове. Им легче объяснить мою позицию броней и линией защиты. Но знаете, кто чаще всего верит мне и относится с пониманием? Это или члены ОПГ, также пережившие пытки, или осужденные по экономическим статьям, хорошо понимающие то, как фальсифицируются дела, или же молодежь, которая ещё на воле читала «Медиазону».

Ответы на эти вечные вопросы о степени терпения российского общества кроются и в фольклоре — «пока гром не грянет, мужик не перекрестится» или «моя хата с краю». То есть, пока человек сам не столкнется с проявлением беспредела и несправедливости, пока репрессии не коснутся каким-то образом его самого или же близких людей, он предпочитает ничему не верить, быть эдаким скептиком, который считает, что он «никуда не лезет и находится в безопасности», а «вот эти все политические, скорее всего, сами виноваты». Есть даже те, кто понимает суть происходящего, но, исходя из своих убеждений, поддерживает подобные процессы, считает, что так всем нам и надо: «западникам, предателям, жидам и бесам».

Для меня лично предельной точкой, после которой я понял, что какой-то грани репрессий не существует, — стало задержание и суд над детьми. Детьми, которые стали политзаключенными. Отравления политиков, убийства, пытки, сроки — все это раскручивается с большей силой, набирает скорость, поглощая в себя все большие категории общества, принося ещё большее горе в семьи, в судьбы отдельных людей, часть из которых, возможно, ранее предпочитала не знать обо всем том, о чем пишут все эти издания-иноагенты. Я встречал здесь таких людей. Они совершенно меняют свой взгляд, когда сами становятся жертвами репрессий, но осознание даётся большой ценой.

История России все это уже демонстрировала. Кто-нибудь остановил убивающих многих, разрушающий и губительный сталинизм? Нет. Все жили своей спокойной жизнью, ко всему привыкли. Привыкали делать вид, что ничего не происходит. И как всё это закончилось? Просто тиран умер. Если бы не умер, кто знает, сколько бы ещё жизней было загублено.

У меня особо нет никаких вопросов к пассивной части общества. Скорее, большую ответственность за происходящее несёт малочисленная, но активная часть населения страны, мы сами, различные оппозиционные движения и просто люди, которые все видят и всё понимают, но или же ничего не делали (ведь все бессмысленно) или же в приоритете своей деятельности ставили интриги и внутриоппозиционные противостояния.

Это касается и анархистского движения, частью которого я являюсь. В 2013 году, вместо того, чтобы объединить усилия и так малочисленных групп активистов, анархисты пришли к расколу из-за вопроса использования символики движений, борющихся против различных дискриминаций на митингах и мероприятиях анархистов. Что в итоге? В итоге эти вопросы уже просто не актуальны, так как символика запрещена, так же, как и митинги и мероприятия анархистов.

То же самое сейчас происходит в кругах эмигрировавшей оппозиции. Пока в застенках томятся их сторонники, пока страна приближается к тоталитаризму, в СМИ продолжают всплывать подробности взаимных обвинений и разборок российской оппозиции, и, судя по всему, сейчас куда острее стоят вопросы о том, какие же все-таки флаги лучше использовать на митингах в Германии.

Как по мне, к черту все флаги. В первую очередь необходимо вспомнить о том, что для нас всех важнее: а важнее флагов Мир и Свобода. Это в первую очередь должны понять не те, кто уже давно ко всему привык, а те, кто привыкать не хочет.

Вопрос: Есть ли у вас личный план — чем вы хотите заняться в первые месяцы после освобождения?

Ответ: Планы строятся чуть ли не каждый месяц или каждый год. Каждый новый период своего нахождения в тюрьме или в лагере, я строил новые планы, примерные контуры деятельности, встреч и достижений на тот случай, если я завтра же окажусь на свободе. Но время все же в более быстром темпе вносит серьезные коррективы, стирая из моих зарисовок будущего множество линий. Сейчас сложно представить, в какую страну я вернусь после освобождения, как это будет выглядеть и что меня будет окружать. Я сохраняю внутреннее стремление к жизни, мотивацию к деятельности и тягу к воплощению мечтаний, но пока что мне сложно представить четкий маршрут действий после освобождения. Мир сейчас слишком быстро меняется. В любом случае придется импровизировать, но при этом я сохраняю перечень приоритетных задач, на случай самого разного развития событий после того, как окажусь за периметром стен.

Вопрос: каким вы видите движение в защиту прав политзаключённых в будущем?

Ответ: Опять же, сложно говорить о будущем сегодня. В будущем я хотел бы видеть деятельность данного движения лишь на страницах истории, как и само понятие «политзаключенный». На сегодняшний день права политзаключенного в основном защищаются широкой оглаской. После приезда адвокатов, жалоб в различные инстанции, публикаций в СМИ, администрация колоний чаще всего начинает выполнять законные требования политзаключенного (получение медицинской помощи, доступ к письмам, выход из ШИЗО и т.д), но существуют такие места, где администрация идёт в принципиальное противостояние, независимо от общественной поддержки и работы правозащитников. В таких случаях становится практически невозможно вытянуть человека из убивающих его условий (примеры всем хорошо известны), поэтому я считаю, что приоритетной задачей правозащитного движения должно стать именно освобождение политзаключенных путем различных методов: актировки, УДО, амнистии или возможные обмены.

На примере Беларуси мы можем убедиться, что это возможно. Я не думаю, что освобождение десятка или сотен политзаключенных Беларуси — это личная инициатива Лукашенко. На сегодняшний день темпы увеличения количества политзаключенных в России и сроки их заключения только растут. Правозащитное движение, увы, не имеет столько ресурсов и возможностей, чтобы обеспечить безопасность и соблюдение прав каждого политзаключенного, поэтому, на мой взгляд, сегодня нам не менее необходимо движение именно за освобождение политзаключенных.

Почти четыре года назад в марксистском движении России разгорелась дискуссия, что важнее для левой организации: демократические принципы или научный авторитет, и какой должна быть ее структура. Из этого спора родился новый марксистский коллектив — журнал «Спичка». Он возник на пересечении теории и практики после раскола внутри онлайн-издания Lenin Crew. По словам создателей «Спички» их главной мотивацией стало желание вернуть левому движению живой язык, а также понятные, прозрачные и справедливые правила и решения.​​

Вопрос: Как появилась "Спичка"?

Ответ: «Спичка» появилась в апреле 2020 года, когда мы окончательно разошлись с коллективом Lenin Crew (LC) по вопросу «научного централизма» (НЦ).

НЦ противопоставлялся демократическому централизму (ДЦ), на основе которого работали коммунистические партии ХХ века. Принципы НЦ — это попытка определить, как должна работать коммунистическая партия в XXI веке и как должны приниматься решения в марксистской организации. Партия появится ещё не скоро, а коллектив LC уже есть, поэтому на этой концепции строилась работа журнала.

Долгое время мы все разделяли научный централизм. Был, правда, нюанс: каждый понимал его по-своему. Поэтому в конце 2019 года коллектив LC решил выработать общее понимание НЦ. Как раз дискуссии по вопросу научного централизма и стали предпосылкой для раскола.

Те, кто затем основал журнал «Спичка», отстаивали идею демократического централизма с теоретическим цензом для тех, кто хочет в редакцию — руководящий орган коллектива. Нужен был прозрачный механизм, по которому человек туда попадает. Наши предложения руководство LC не приняло, поэтому мы с большинством кружков ушли, основав своё медиа.

Вскоре после раскола LC выпустили свой манифест о научном централизме.

Вопрос: На каких принципах основывает свою работу проект? В связи с этим расскажите про разногласия с другими марксистскими коллективами. В частности, Lenin Crew и КрасноBY. Эти коллективы следуют научному централизму – что это за принцип и почему вы не согласны с таким подходом? В чем ваше отличие в организации работы?

Ответ: Если речь об организационных принципах, мы придерживаемся демократического централизма с теоретическим цензом. Коллектив у нас состоит из двух ступеней: из редакции и кандидатов в редакцию.

К выработке решений мы стараемся привлекать как можно больше людей из коллектива, однако итоговое решение принимает ядро — редакция. Она пополняется путём кооптации, то есть принимают в редакцию сами редакторы. Но предложить свою кандидатуру может любой член коллектива.

Для того чтобы пройти в редакцию, нужно поработать в коллективе три месяца и пройти собеседование на знание теоретического минимума согласно программе наших кружков. Чтобы это было прозрачно, на встрече, кроме редакторов, должны присутствовать несколько кандидатов в редакцию. Таким образом мы стараемся вовлекать в редакцию большинство активных товарищей.

Иная ситуация в коллективах с научным централизмом. У нас есть статья «Хороним научный централизм»(https://spichka.media/scientific-centralism-rip) — там мы описали, почему эта концепция нежизнеспособна. Опишем кратко её основные идеи.

Научный централизм придумали как противопоставление демократическому, где решение принимает большинство. В НЦ, соответственно, решают только те, кто имеет достаточную квалификацию вне зависимости от мнения большинства. На то он и «научный».

Но НЦ неприменим на практике — ни в научном сообществе, ни в политической организации. В нём заложены проблемы, которые будут приводить к расколам.

Вопрос: Кто должен руководить — большинство или эксперты?

Ответ: В соответствии с принципами НЦ, чтобы попасть в редакцию, надо доказать компетентность, то есть показать глубокое знание марксизма и способность его применять, прежде всего в исследованиях и дискуссиях. Звучит красиво и обоснованно, но никаких критериев не было все годы, пока мы работали в LC. На деле редакторы в НЦ сами решают, кто компетентен, а кто нет.

Отсюда следует проблема: редакция может игнорировать претензии рядовых членов, организационные и теоретические проблемы и принимать тех, кто лоялен руководству коллектива. Для остальных есть два варианта: начать дискуссию или уйти.

Из-за подобных непрозрачных механизмов пополнения руководства многие активные товарищи не могли попасть в редакцию, в то время как в редакции оставались люди, чья польза для журнала была спорной.
Другой организационный принцип НЦ — единогласие как главная форма выработки решений, а голосование — лишь крайняя мера, когда прийти к единому мнению не получается. В таком случае, чтобы быть услышанным в коллективе, нужно начинать дискуссию. На деле это приводило к тому, что любое хоть чуть-чуть важное решение можно было принять, только пройдя все круги научно-централистического согласования.

Авторы манифеста научного централизма противопоставляют единогласие голосованию исходя из простой логики: если истина всегда одна, то марксисты через научную дискуссию должны прийти к одному результату. Ведь истинного результата не достигают голосованием. Так авторы сузили производство научного знания от масштабов всего общества, — где это пожелание работает в перспективе, — до коллектива в пару десятков людей, где, очевидно, у большинства будет своя специализация, ограничивающая знание. Так и выходит, что в каком-либо вопросе у них разбирается один-два человека, они и должны решать, что истина, а что нет.

Мы тоже желаем единогласия и делаем для этого всё, что в наших силах. Если мы прорабатываем нерешённые вопросы теории, мы попутно можем разойтись в оценках, и это нормально. Если же мы заранее декларируем результат исследования, то это не исследование.

В итоге, когда единогласие по какому-то вопросу заранее декларируется, те, кто высказывает какие-то сомнения в правильности линии, сразу попадают в стан «шатающихся». Неважно, новый ли это член коллектива или старый.

Вопрос: Какова тогда миссия "Спички"?

Ответ: Мы считаем, что миссия любого марксистского коллектива на данный момент — способствовать политизации рабочего класса, направить его в сторону политической субъектности, организовав наиболее активную его часть в партию. Другими словами, наиболее активные, передовые прослойки работников нужно заразить социалистическим сознанием, а в кризисный момент — повлечь за собой остальной народ.

Задач на пути к этой миссии — множество. Приведём наиболее крупные:

1. Разобраться в устройстве современного капитализма.

Поняв окружающее общество в общих чертах и получив актуальные данные о нём, мы сможем вести пропаганду более продуктивно и будем способны точечно взаимодействовать с разными прослойками работников.

Надо знать общество достаточно хорошо, чтобы сформулировать проблемы, которые касаются как большинства людей, так и отдельных прослоек общества, и при этом предложить решения их специфических проблем.

Не абстрактно декларировать, что нам нужен социализм, а иметь конкретные предложения, как и зачем из нынешнего состояния общества переходить к принципиально иным общественным отношениям.
Чем лучше мы понимаем общество, тем адекватнее наши тактика и стратегия.

2. Сформировать позитивный образ будущего

Чтобы представить будущее, надо изучить прошлый социалистический опыт и выявить объективные предпосылки для социализма в современном обществе.

Исторически наш коллектив был больше сосредоточен на изучении опыта социалистических стран. На эту тему мы выпустили массу статей. Но стоит признать, что мы больше критиковали этот опыт, чем пытались выделить в нём позитивную составляющую. Уметь проблематизировать своё исследование, исходя из актуальных потребностей, — сложный навык, которому нам нужно учиться.

Таким образом, марксистам надо сформулировать, каким они видят социализм и что надо делать, чтобы его построить.

3. Вести агитацию и пропаганду, используя современные инструменты

Чтобы эффективно распространять социалистические идеи, надо осваивать разные форматы подачи материала, подстраиваясь под разную целевую аудиторию. К примеру, ЦА нашего медиа — марксистская и околомарксистская.

4. Подготовить кадры в разных городах

В левой среде внимание к марксистским кружкам уже прошло свой пик. Но потребность в подготовке идейно близких, грамотных кадров, распределённых по городам, никуда не делась. Активных единомышленников много не бывает. Мы продолжаем совершенствовать программу обучения в кружках, пытаясь сделать её доступной, фундаментальной, но приближенной к актуальным проблемам.

5. Преодолеть разногласия с другими коллективами

Марксистских коллективов много, но они распылены и не сильно настроены к сближению позиций и слаженным действиям. В этом направлении нам ещё работать и работать.

Вопрос: Когда «Спичка» создаст партию?

Ответ: Технически мы можем создать партию хоть завтра. Назовём себя не журналом, а партией, но это не изменит главного — партия без связи с массами ничего собой не представляет.

Партию имеет смысл создавать, когда появляется рабочее движение. Марксисты сами это движение не создадут и сами не организуют забастовки за рабочих. Когда люди стихийно вовлекаются в политическую борьбу, выходят на митинги, организуют забастовки, организовывать это движение, координировать его должна партия.

В текущей политической ситуации надо готовить предпосылки для будущей партии. В частности, критическую массу марксистов на местах.
Даже если эта масса уже существует, она распылена по разным коллективам. Открытый вопрос — стремятся ли эти коллективы если не к объединению, то хотя бы к поиску точек соприкосновения.

В любом случае сейчас на повестке у марксистов создавать структуру, на основе которой можно будет организовать партию.

Вопрос: Что значит «субъектность рабочего класса»?

Ответ: Этот вопрос связан с предыдущим. Рабочий класс субъектен, только если он способен бороться за власть, влиять на политику и отстаивать свои интересы.

Первые проявления субъектности — это местная самоорганизация, борьба за улучшение условий труда, профсоюзная работа. Когда же рабочий класс уже начинает проявлять себя на местах, ему нужна партия, чтобы повсеместно, организованно отстаивать свои классовые интересы и политическую программу.

В начале XX века большевики трудоустраивались в разные компании, проявляли себя как передовые работники и, пользуясь заработанным авторитетом, побуждали своих коллег на местах к борьбе.

Сейчас наша задача — выйти на таких рабочих, чтобы через них уже продвигать идеи о том, что у рабочего класса есть единые интересы, которые нужно отстаивать.
В конечном итоге российским трудящимся нужна партия, выражающая их интересы. Тогда уже можно будет говорить о субъектности рабочего класса.

Вопрос: Как вы представляете свою политическую деятельность после смены режима? Готовы ли вы с кем-то объединяться для увеличения шансов представительства во власти? Если да, то с кем? Как будет выглядеть ваша работа и ваша программа?

Ответ: Рано или поздно Путин перестанет быть президентом. Тогда с высокой вероятностью начнётся борьба за власть. И в этот момент части российской элиты попытаются опереться на массы для борьбы друг с другом. Кто-то сделает упор на ультраправых, кто-то — на прозападных либералов. И в это время государство ослабит контроль за политикой, а значит, появится окно возможностей для марксистов.

Когда начнётся «Оттепель», марксисты должны будут объединиться — в единую партию или коалицию, чтобы действовать сообща. Задача — предложить людям альтернативный взгляд на развитие страны. Если мы этого не сделаем, это сделают ультраправые.

Готовы ли мы с кем-то объединяться? Да, готовы. Но коалиция — это вопрос тактики. Коалиция кого и с кем?

Мы сейчас не являемся политической силой. Оппозиционных политических сил тоже не видно ни среди левых, ни среди либералов. Организации последних, которые имели потенциал до 2022 года, сейчас разгромлены.

Как будет выглядеть наша работа? Тут легко уйти в фантазии, поэтому ограничимся самым главным. Мы будем стараться убеждать людей в своей правоте, показывать им, что капитализм ведёт ко всё более глубокому кризису, а единственный выход из этой катастрофы — социализм.

По поводу программы отсылаем вас к нашей статье про переходную программу Маркса и Энгельса(https://spichka.media/transition-program). Если кратко, мы считаем, что ключевые пункты программы политических и экономических преобразований мы должны сформулировать и обсудить уже сейчас. Нужно сформулировать позитивную программу: что мы предлагаем в качестве альтернативы. На основе этой программы нам и надо готовить объединение или коалицию с другими левыми группами.

Вопрос: Что для вас марксизм? Кто такой марксист сегодня на примере вашего коллектива?

Ответ: Марксизм — это одновременно социальная, экономическая и политическая наука со своей философской базой.

Материализм, который заложен в основу марксизма, даёт возможность осмысливать самые разные вопросы — начиная с естественнонаучных и заканчивая этическими и эстетическими. Но марксизм прежде всего позволяет разносторонне описать общество и его движущие силы.

Большинству неочевидна связь между их личными проблемами — самореализацией, саморазвитием, проблемами в семье — и проблемами общественными, например, войнами, сокращением социальных гарантий или межнациональными конфликтами. Марксизм позволяет эту связь обнажить, выявить в ней исторические закономерности и благодаря этому — наметить пути для их преодоления.
Самое главное: с точки зрения марксизма, эти проблемы невозможно решить без участия в революционной практике, без вовлечения в неё большинства угнетённого класса.

Того, кто разделяет такую установку, пытается ей соответствовать словом и делом, мы называем марксистом.

Вопрос: Какие ключевые изменения вы вносите в традиционную марксистскую программу?

Ответ: Мы долгое время изучали опыт социалистического строительства, в том числе советского, и пришли к выводу, что социалистической экономики ещё не существовало. Но при этом в том же советском обществе не было и полноценного капитализма. Так мы пришли к необходимости описать это общество как переходное.К сожалению, СССР переходный период не преодолел, хотя некоторые марксисты не хотят это признавать.

Классический исторический материализм подразумевает наличие переходного периода между капитализмом и коммунизмом. В общем виде об этом писал тот же Ленин.

Но общества, в которых сосуществуют элементы экономик разных формаций, в целом описаны марксизмом плохо. Этот недостаток в историческом материализме мы и пробуем восполнять в цикле по теории переходного периода(https://spichka.media/tag/теория-переходного-периода).

Вопрос: В чем различия вашего политического видения и идеологического проекта от советского опыта? Как, на ваш взгляд, левому движению преодолевать разочарованность советскими практиками, ассоциирующимися с коммунизмом?

Ответ: Мы не противопоставляем себя советскому опыту — напротив, мы рассматриваем его как важнейшую часть истории мирового рабочего движения. Но мы отвергаем представление о Советском Союзе как о «завершённой» общественно-экономической формации.

С нашей точки зрения, СССР был переходным обществом между капитализмом и социализмом, обладающим элементами как старого порядка, так и нового. Здесь важно отметить, что мы считаем Советский Союз «социалистическими» в том значении этого слова, что он развивался от капитализма к социализму.

Но в СССР одновременно существовали и капиталистические элементы, такие как неформальная собственность, управление без участия масс. Это не «неправильный» социализм, а закономерное и противоречивое состояние переходного общества.

Вы можете более подробно ознакомиться с нашими статьями о переходном периоде.

Чтобы преодолеть разочарование в советских практиках, левым важно отказаться от двух крайностей: мифологизации и полного отрицания. Советский Союз — это пример того, как сложнейшие противоречия могут возникать внутри самого проекта освобождения труда. И эти противоречия нужно изучать и анализировать.
В отличие от сторонников «социализма в основном», для нас советский проект важен тем, что показал: переход к социализму — это сложный, длительный, неравномерный процесс, в котором прогрессивные и регрессивные тенденции могут сосуществовать, воспроизводиться и бороться. Нам нужен не возврат к «модели СССР», а движение вперёд — к подлинно и самоуправляемому социализму.

Вопрос: Ваше мнение о сегодняшнем положении левых идей в России? Что могло бы усилить влияние левых политиков и организаций?

Ответ: В России есть запрос на марксизм: уже появилось несколько поколений, которые родились после распада СССР. Эти люди не помнят 1937 года, не помнят очередей за колбасой, да и вкусный пломбир тоже прошёл мимо них. У них нет эмоциональной связи с советским периодом, поэтому им проще воспринимать его. В том числе по этой причине молодёжь интересуется марксизмом.

Марксизм становится популярнее. Это мы видим на примере блогеров, которые рассказывают про коммунизм и набирают сотни тысяч просмотров, поэтому положение марксистов небезнадёжно.

Проблема в том, что за блогерами не стоит движения. Конечно, сейчас ни у одной политической силы нет массового движения. Это беда не только левых. Но коммунисты ещё до 2020–2022 годов не начинали переходить в область политики.

Как усилить влияние левых? Надо говорить с людьми на одном языке и отвечать на их проблемы, предлагать свою позитивную программу. Сейчас всё это в зачаточном состоянии. Ответить на проблемы — это не сказать: «Таков капитализм» — а объяснить, из-за чего человек стал хуже жить и что с этим делать.
Возьмём пример — закредитованность. Почему с каждым годом она всё растёт? Потому что государство сбрасывает с себя всё больше социальных функций. Это происходит не только в России, но и на Западе. И те расходы на образование, на медицину, которые раньше государство брало на себя, теперь покрываются людьми из своего кармана. Соответственно, чем меньше зарабатываешь, тем большую часть дохода съедают расходы на вещи, которые раньше были бесплатными. Соответственно, падает уровень жизни. Чтобы поддерживать его, люди берут кредиты не только на долгосрочные покупки — квартиры и машины, — но и на потребление — свадьбы, айфоны, отпуска. А что мы предлагаем с этим делать? — вот вопрос, который должен волновать марксистов. Вероятно, надо рассматривать варианты кредитных амнистий. Но это надо продумать так, чтобы эта мера не была демагогией.

Когда левые начнут ориентироваться на будущее, на позитивную программу, тогда марксизм станет great again.

Мы не будем говорить, что левые идеи станут популярными сами по себе, когда «придёт время». На наш взгляд, даже когда оно «придёт», левые идеи не овладеют народом, если коммунисты не поймут, как с народом общаться в наше время. Главное, не стоит противопоставлять себя ему, как мы это сделали предложением ранее.

Надо просто быть обычным человеком и писать тексты, снимать ролики, записывать подкасты, вставая в позицию пользователя, который левыми идеями не интересуется. Например, человеку должно быть интересно повышение тарифов ЖКХ? Ясно, что да, так как это касается его жизни непосредственно. Но хорошая ли это почва для агитации? Нисколько. Стерпится и слюбится. Повышением тарифов никого не удивишь.

А как тогда писать? Сложный вопрос, о нём можно говорить долго. Если кратко — рушить привычное восприятие проблемы, преподносить её под новым, неочевидным для человека углом, давая ему новый читательский опыт, который он никогда не получал. Надо изучить проблему, увидеть её новые для всех людей причины. В конце можно подвести и к СВО и капитализму, если хочется, но так, чтобы это органически вытекало из текста.

А вообще, о тарифах ЖКХ писать не стоит. Это плохая тема для агитации. Пишите о том, что волнует людей в повседневной жизни. Например, как выжить в Москве на 30 тысяч рублей в месяц, но пусть в таком тексте красной нитью, подводными течением проходит критика капитализма. Или почему человек чувствует выгорание и не может получать удовольствие от работы.
Человек должен сам ощущать идею, заложенную в тексте. Не нужно ему её называть. Он в неё не поверит. Надо к ней подводить, описывая явления, связанные с ней, органически её определяющие. Это не просто. Надо думать. Но лучше подумать, чем испортить своим текстом ленту пользователя.

Пока на широкую аудиторию мы выходить не собираемся. Чтобы сделать это грамотно, нужен коллектив специалистов, нужно самим научиться писать. Мы пока учимся.

Вопрос: Есть ли попытки совместной работы с другими левыми организациями? Есть ли направления деятельности, по которым различные марксистские организации работают вместе? Есть ли у вас идеологические оппоненты на левом фланге в медийном пространстве?

Ответ: Сейчас нет сообществ, с которыми бы мы регулярно сотрудничали. Исключением можно назвать регулярные контакты с организаторами кооперативов. Но в основном всё взаимодействие сводится к взаимным репостам либо к призывам поучаствовать в проектах и мероприятиях товарищей.

Мы взаимно репостимся с «Рабкором». Часто нас упоминает коллектив «Думай сам, думай сейчас», за что мы им благодарны. Помогали некоторым коллективам создавать марксистские кружки.

Один раз организовали информационную кампанию для московских активистов, которые выступили против застройки Афганского сквера.

Хотелось бы, конечно, больше взаимодействовать с коллективами за пределами «медийки» — от обмена опытом и кадрами до совместного участия в исследованиях.

Вопрос: Из-за высокого уровня требований к каждому из членов марксистский коллектив не может быть большим. Какое место своему проекту вы относите в среде левого движения в России?

Ответ: У нас относительно высокие требования к редакции, то есть руководству коллектива. Кандидат в редакцию, чтобы стать редактором, должен пройти теоретический ценз и поучаствовать в работе коллектива три месяца.

Рядовым членом коллектива может стать любой, разделяющий наши основные взгляды и готовый помочь делом коллективу — от текстовой и медийной активности до работы в кружках и участия в исследованиях.

Какое-то «место» в условном движении мы занимаем только из-за ограниченности ресурсов. Сейчас для нас приоритетно готовить кадры, заниматься просвещением и теоретической работой, публикуя результаты работ в доступной форме. По мере расширения коллектива мы задумаемся и о других проектах.

Вопрос: Насколько призывы к волонтерству успешны? В чем мотивация людей, добровольно присоединившихся к команде? Удается ли вам собирать средства на работу проекта и на что тратятся донаты?

Ответ: Привлекать разных специалистов для построения полноценного марксистского медиа — одна из главных задач «Спички». Поэтому мы иногда делаем призывы редакторов, программистов, дизайнеров.

Эти призывы успешны: отдел программистов, которые постоянно улучшают наш сайт, состоит в основном из людей с призывов в наших социальных сетях. Таким же образом к нам пришло несколько замечательных дизайнеров.

Волонтёры приходят в «Спичку» для общения с единомышленниками, совершенствования своих профессиональных навыков. Главное, они искренне хотят развить и осовременить марксизм.
Деньги на работу «Спички» мы собираем благодаря донатам подписчиков и ещё из собственных средств. Тратим их на рекламу и на материальную помощь членам нашего коллектива.

Вопрос: Как СВО повлияло на работу проекта?

Ответ: На нас СВО повлияло так же, как и на другие медиа. В условиях фактического запрета открытых политических высказываний приходится тщательно следить за словами.

В нашем коллективе есть юристы, которые проверяют «резкие» формулировки в наших материалах, и даже выпустили памятку(https://spichka.media/zametki/kak-ne-sest-za-posty), как писать о революции и не оказаться за решеткой.

Вопрос: Левых часто упрекают в том, что они не понимают рабочего, есть ли понимание у вашего коллектива?

Ответ: Вряд ли можно сказать, что у современных российских марксистов есть исчерпывающее понимание рабочего класса в России. Есть отдельные исследования о специфике постсоветского капитализма у Бузгалина, Колганова, Кагарлицкого (признанного в России иноагентом), Дзарасова, которые мы критиковали в статье «Что мы знаем о России, в которой мы живем»(https://spichka.media/izuchaem-obshchestvo-rossii). Но пока это не сложилось в единую картину и ещё остается много неразобранных вопросов.

Так или иначе у нас есть понимание основных проблем рабочих, таких как эксплуатация, отчуждение труда, пассивность, отсутствие возможностей для реализации. Все участники нашего коллектива — наёмные работники. Мы понимаем проблемы рабочих, потому что сами ими являемся и регулярно с ними общаемся.
Это важно, ведь сейчас шаг влево, шаг вправо — и можно стать иноагентом или экстремистом.

Вопрос: В последнее время вы часто пишете про подъём правых — цифры показывают, что интерес к ним растёт. Что они делают правильно по сравнению с левыми? Чему левые могут поучиться у них?

Ответ: Правые сообщества вроде «Русской общины» и «Северного человека» работают с низовыми инициативами, объединяют людей в дружины. В таком масштабе организовывать людей левые просто не могут, потому что у них нет поддержки от власти или олигархов-шовинистов. У правых есть средства на спортклубы, регулярные массовые мероприятия, при этом они не сталкиваются с политическими преследованиями и даже получают благословение от РПЦ.

Прорыв в дизайне политического медиа в своё время сделал журнал «Спутник и Погром». Но с тех пор прошло много времени и чего-то более современного у правых радикалов, что могли бы перенять левые СМИ, — нет.

Нужны ли нам свои спортивные, туристические клубы? Да, нужны. Но заниматься этим регулярно без денег никто не может. Есть хорошая практика создания левых кооперативов, в которых можно совместно проводить досуг и вести просветительскую деятельность. С такими кооперативами мы стараемся сотрудничать(https://spichka.media/antonio-gramshi-i-kooperativy).

Со временем, надеемся, самоорганизация у левых сможет компенсировать «пассионарность» олигархов. Если же нет, тогда наша участь незавидна.

PayPal cofounder and Silicon Valley venture capitalist Peter Thiel doubled down on his worries about generational conflict and the future of capitalism after a similar warning he issued in 2020 proved eerily prescient.

After Tuesday night’s election victory of democratic socialist Zoran Mamdani as New York City’s mayor, an email Thiel sent five years ago went viral(More details: https://x.com/chamath/status/1986076707196162068).

In the correspondence to Mark Zuckerberg, Marc Andreessen and others, he warned that “When 70% of Millennials say they are pro-socialist, we need to do better than simply dismiss them by saying that they are stupid or entitled or brainwashed; we should try and understand why.”

Thiel expanded on those concerns in an interview with the Free Press that was published on Friday, saying strict zoning laws and construction limits have been good for boomers, who have seen their properties appreciate, but they have been terrible for millennials, who are having an extremely hard time buying homes.

“If you proletarianize the young people, you shouldn’t be surprised if they eventually become communist,” he explained.

While Thiel, who backed Donald Trump’s re-election, disagrees with Mamdani’s answers to New York’s housing affordability problems, he credited the lawmaker for talking about the issue more than establishment figures have been.

He also said he’s not sure if young people are actually more in favor of socialism or if they have become more disillusioned with capitalism.

“So in some relative sense, they’re more socialist, even though I think it’s more just: ‘Capitalism doesn’t work for me. Or, this thing called capitalism is just an excuse for people ripping you off,'” Thiel added.

While Mamdani’s victory highlighted voters’ shift away from Republicans, moderate Democrats also won with campaigns that focused on the cost of living.

The off-year election results were a “wake-up call” for both parties to tackle the affordability crisis, according to polling expert Frank Luntz, who distinguished it from inflation.

Thiel expressed some sympathy for voters seeking bold ideas to solve daunting problems like student debt and housing costs, which previously have been addressed with “tinkering at the margins.”

Such incremental attempts haven’t worked, spurring voters to warm up to proposals outside the typical political discourse, including “some very left-wing economics, socialist-type stuff,” Thiel said.

As a result, he’s not surprised that voters have gravitated toward Mamdani, even though he doesn’t think his ideas will work either.

“Capitalism is not working for a lot of people in New York City. It’s not working for young people,” Thiel said.

He also observed that the growing popularity of socialism among younger Americans comes amid a “multi-decade political bull market.”

This era of increased political intensity comes as people have started looking more to politics to fix their problems, according to Thiel, who leans more libertarian.

Part of that is due to a huge mismatch between people’s hopes and reality, with that chasm growing bigger than ever.

“There are some dimensions in which the millennials are better off than the boomers. There’s some ways our society has changed for the better,” Thiel said. “But the gap between the expectations the boomer parents had for their kids and what those kids actually were able to do is just extraordinary. I don’t think there’s ever been a generation where the gap has been as extreme as for the millennials.”

But when asked if a revolution is on the horizon, he said he thinks that’s hard to believe, given that communism and fascism are “youth movements.”

At the same time, America’s aging demographics are marked by fewer young people, who are not having as many children.

“And so, we have more of a gerontocracy. Which means that if the U.S. becomes socialist, it will be more of an old people’s socialism than a young people’s socialism, where it’s more about free healthcare or something like that,” Thiel added. “The word ‘revolution’ sounds pretty high testosterone and violent and youthful. And today, if it’s a revolution, it’s 70-something grandmothers.”

Alexandr Wang — who became the world’s youngest self-made billionaire at 24 — is now, at 28, running one of the most ambitious AI efforts in Silicon Valley. In his first 60 days at Meta, he built a 100-person lab he described to TBPN hosts John Coogan and Jordi Hayes as “smaller and more talent dense than any of the other labs.”

His goal: nothing less than superintelligence.

Wang, with his aerial view of the industry, has advice for kids, especially those in Gen Alpha now entering middle school: Forget gaming, sports, or traditional after-school hobbies.

“If you are like 13 years old, you should spend all of your time vibe coding,” he said in his recent TBPN interview. “That’s how you should live your life.”

For Wang, the reasoning is simple. Every engineer, himself included, is now writing code that he believes will be obsolete within five years.

“Literally all the code I’ve written in my life will be replaced by what will be produced by an AI model,” he said.

That realization has left him, in his words, “radicalized by AI coding.” What matters most now isn’t syntax, or learning a particular language, but time spent experimenting with and steering AI tools.

“It’s actually an incredible moment of discontinuity,” Wang said. “If you just happen to spend 10,000 hours playing with the tools and figuring out how to use them better than other people, that’s a huge advantage.”

Teenagers have a clear advantage over adults: time and freedom to immerse themselves in new technology. And while in the past, entrepreneurial teenagers leveraged this time to be “sneaker flippers” or run Minecraft servers, Wang says the focus should now be on the code.

He compares the moment to the dawn of the PC revolution. The Bill Gateses and Mark Zuckerbergs of the world had an “immense advantage” simply because they grew up tinkering with the earliest machines.

“That moment is happening right now,” Wang said. “And the people who spend the most time with it will have the edge in the future economy.”

Wang isn’t coy about Meta’s ambitions. He calls the company’s infrastructure, scale, and product distribution unmatched.

“We have the business model to support building literally hundreds of billions of dollars of compute,” he said.

His team, just over 100 people, is deliberately designed to be “smaller and more talent dense” than rivals. “The other labs are like 10 times bigger,” Wang said, but their lab had “cracked” coders.

The lab is split into three pillars: research, product, and infrastructure. Research builds the models Wang says will “ultimately be superintelligent.” Product ensures they get distributed across billions of users through Meta’s platforms. And infrastructure focuses on what he calls “literally the largest data centers in the world.”

Wang is particularly excited about hardware. Like many Meta executives now, he points to the company’s new smart glasses, which had a hilariously foppish demo, as the “natural delivery mechanism for superintelligence.”

Placed right next to the human senses, they will merge digital perception with cognition.

“It will literally feel like cognitive enhancement,” Wang said. “You will gain 100 IQ points by having your superintelligence right next to you.”

Vibe coding is the shorthand for this shift: using natural language prompts to generate and iterate on code. Rather than writing complex syntax, users describe their intent, and AI produces functioning prototypes.

The concept is spreading across Silicon Valley’s C-suites. Klarna CEO Sebastian Siemiatkowski has said he can now test ideas in 20 minutes, instead of burning weeks of engineering cycles. Google CEO Sundar Pichai revealed that AI already generates more than 30% of new code at the company, calling it the biggest leap in software creation in 25 years.

Wang takes that further. For him, vibe coding isn’t just a productivity hack, but a future cultural mandate. What matters isn’t the code itself — it’s the hours of intuition-building that come from pushing AI tools to their limits, which is why he urges Gen Alpha to start early.

“The role of an engineer is just very different now than it was before,” he said.

There was a time not long ago when a CEO would announce mass firings to the dismay of investors. But these days, with cheaper generative AI replacing the more costly humans, it’s become a point of pride for CEOs—and a reason for shareholders to celebrate.

The latest example is Salesforce CEO Marc Benioff telling about cutting 4,000 customer service jobs thanks to the type of AI that Matthew McConaughey and Woody Harrelson seemingly can’t function without. In June, Benioff said that AI is doing 50% of the work at Salesforce. Yesterday, the slimmed-down company reported a Q2 double beat on revenue ($10.24b vs. $10.14b) and EPS ($2.91 vs. $2.78), although weaker guidance for Q3 sent the stock tumbling after hours.

There’s no shortage of companies leveraging AI to remain profitable, to the delight of (non-Salesforce) investors:

* Wells Fargo’s CEO has touted trimming its workforce for 20 straight quarters. Its stock is up 228% over the past five years.

* Bank of America CEO Brian Moynihan wasn’t hiding it during a recent earnings call when he said the company has let go of 88,000 employees over the past 15 years. BofA stock is up 95% since 2020.
Amazon, with its share value up 28% over the past year, recently told staff that AI implementation would lead to layoffs.

* Microsoft has cut 15,000 jobs in the past two months as the company pivots to AI—and its stock is also up since the beginning of July.

Per HR Dive, 34% of CEOs plan to enact layoffs in the next 12 months, the fifth straight quarter that number has risen. Molly Kinder, a senior fellow at Brookings, whose expertise is in AI and the present and future of work, told the WSJ: “I don’t think that’s good news for the American worker.”

AI adoption in the enterprise is no longer theoretical. It is already happening, whether organizations are ready or not. Employees are using publicly available AI tools to complete real work. They are summarizing documents, writing emails, generating reports, translating materials, producing code, and answering questions. They’re doing this not because someone told them to, but because the tools solve real problems quickly and effectively. The people closest to the work have moved forward. The only question is whether leadership has noticed.

Bans and delays are not stopping this behavior. The tools are too accessible, and the benefits too obvious. Banning AI use at the enterprise level only removes visibility and control, ensuring that employees will use AI without security, governance, or organizational alignment. Enterprises that believe they are not using AI because they haven’t approved it are wrong. Shadow AI use is widespread. It is resulting in skyrocketing data risks, employees downloading malware in the guise of useful AI tools, and intellectual property leakage. Avoiding it through policy or silence does not reduce risk: It increases it.

The question that should be on leadership’s mind is: How do we enable people to adopt and use sanctioned AI tools across all levels of an organization?

Successful adoption begins with clarity. AI is not a tool to be rolled out in one step. It’s a capability that becomes embedded in how people work. As such, it develops in stages, with each stage building on the success of the one before it. Enterprises that attempt to skip ahead or impose top-down mandates consistently fail to generate value.

The first phase is user adoption. It is also where the most critical missteps happen.

To succeed in this phase, leadership must offer employees access to AI in a way that is secure, supported, and aligned with policy. The goal is not training; it is personal utility. Can the tool summarize a document, draft an email, or extract key information effectively? If it can, users will adopt it organically. If it requires training, installation, or configuration, they will not. If no sanctioned tool is available, they will find their own. This is the foundational phase. Without broad, voluntary use of approved AI at the individual level, no enterprise AI strategy will gain traction.

Once users find value and begin incorporating AI into daily work, the organization moves into the second phase: individual productivity enhancement. Here, AI becomes part of how people complete tasks. Drafts are written faster. Notes are summarized more effectively. Data is processed more consistently. Repetitive work is reduced or eliminated. These impact of these individual gains compounds quickly. Hundreds or thousands of users saving small amounts of time each day adds up to a significant shift in output. More importantly, usage becomes measurable. The organization begins to see what’s working, where the friction is, and which use cases are emerging as the most valuable.

The third phase is user-driven process enhancement. At this stage, users begin linking multiple AI capabilities together to complete more complex workflows. A single employee might use AI to extract structured data from a document, analyze it, format a summary, and generate a customer-facing report. AI shifts from assistant to collaborator. This phase often catches leadership by surprise. It reveals just how fast power users can innovate when they are given access and autonomy. These workflows should not be dismissed. They should be monitored, validated, and prepared for formalization.

The fourth phase involves optimization through business-driven process enhancement. AI becomes embedded in systems and workflows. It is not something a user opens. It is something the process depends on. Models support classification, triage, prioritization, routing, and forecasting. Human review becomes the exception rather than the default. Efficiency gains are no longer isolated to individuals. They are systemic. AI becomes a business capability, not a personal productivity tool. It is supported by governance, monitored for performance, and managed like any other part of the operational architecture. This phase cannot be reached unless the first three are executed correctly.

Despite the clarity of this progression, many organizations struggle to begin. One of the most common reasons is poor platform selection. Either no tool is made available, or the wrong class of tool is introduced. Sometimes what is offered is too narrow, designed for one function or team. Sometimes it is too technical, requiring configuration or training that most users aren’t prepared for. In other cases, the tool is so heavily restricted that users cannot complete meaningful work. Any of these mistakes can derail adoption. A tool that is not trusted or useful will not be used. And without usage, there is no feedback, value, or justification for scale.

The best entry point is a general-purpose AI assistant designed for enterprise use. It must be simple to access, require no setup, and provide immediate value across a range of roles. It must also meet enterprise requirements for data security, identity management, policy enforcement, and model transparency. This is not a niche solution. It is a foundation layer. It should allow employees to experiment, complete tasks, and build fluency in a way that is observable, governable, and safe.

Several platforms meet these needs. ChatGPT Enterprise provides a secure, hosted version of GPT-5 with zero data retention, administrative oversight, and SSO integration. It is simple to deploy and easy to use. Microsoft Copilot is embedded in Word, Excel, Outlook, and Teams. It is particularly effective in organizations already standardized on the Microsoft stack. Google Workspace Duet AI offers similar benefits across Gmail, Docs, and Sheets. Claude from Anthropic provides a high-quality alternative with strong summarization and long-context capabilities.

Each platform has strengths and tradeoffs. What matters is not finding the perfect solution, but selecting one that users will adopt immediately and that the organization can govern responsibly. The platform must be extensible. It must allow the enterprise to move beyond Phase 1 without needing to rip and replace. But most of all, it must be usable on day one. If the tool is not helpful, if it is not trusted, or if it cannot be accessed without friction, adoption will stall before it starts.

Phase 1 is not about pilots or proof-of-concept exercises. It is about enabling the entire workforce to gain exposure to AI in a structured, monitored way. It is about helping users discover value in their own work and allowing the organization to observe where adoption is strongest. Everything that follows depends on this foundation. Productivity gains, workflow redesign, process optimization — none of it matters until employees are using AI tools to complete real work. The faster that happens, the faster the enterprise begins to understand where to invest and how to scale.

Adoption does not begin with a roadmap. It begins with access. When users have tools that are simple, safe, and useful, they will adopt them. When adoption is visible and measurable, the organization can plan for what comes next. This is not innovation theater. This is operational readiness. Enterprises that wait will fall behind, not because they lacked vision, but because they failed to enable action.

Silicon Valley's AI talent war just reached a compensation milestone that makes even the most legendary scientific achievements of the past look financially modest. When Meta recently offered AI researcher Matt Deitke $250 million over four years (an average of $62.5 million per year)—with potentially $100 million in the first year alone—it shattered every historical precedent for scientific and technical compensation we can find on record. That includes salaries during the development of major scientific milestones of the 20th century.

The New York Times reported that Deitke had cofounded a startup called Vercept and previously led the development of Molmo, a multimodal AI system, at the Allen Institute for Artificial Intelligence. His expertise in systems that juggle images, sounds, and text—exactly the kind of technology Meta wants to build—made him a prime target for recruitment. But he's not alone: Meta CEO Mark Zuckerberg reportedly also offered an unnamed AI engineer $1 billion in compensation to be paid out over several years. What's going on?

These astronomical sums reflect what tech companies believe is at stake: a race to create artificial general intelligence (AGI) or superintelligence—machines capable of performing intellectual tasks at or beyond the human level. Meta, Google, OpenAI, and others are betting that whoever achieves this breakthrough first could dominate markets worth trillions. Whether this vision is realistic or merely Silicon Valley hype, it's driving compensation to unprecedented levels.

To put these salaries in a historical perspective: J. Robert Oppenheimer, who led the Manhattan Project that ended World War II, earned approximately $10,000 per year in 1943. Adjusted for inflation using the US Government's CPI Inflation Calculator, that's about $190,865 in today's dollars—roughly what a senior software engineer makes today. The 24-year-old Deitke, who recently dropped out of a PhD program, will earn approximately 327 times what Oppenheimer made while developing the atomic bomb.

Many top athletes can't compete with these numbers. The New York Times noted that Steph Curry's most recent four-year contract with the Golden State Warriors was $35 million less than Deitke's Meta deal (although soccer superstar Cristiano Ronaldo will make $275 million this year as the highest-paid professional athlete in the world). The comparison prompted observers to call this an "NBA-style" talent market—except the AI researchers are making more than NBA stars.

Mark Zuckerberg recently told investors that Meta plans to continue throwing money at AI talent "because we have conviction that superintelligence is going to improve every aspect of what we do." In a recent open letter, he described superintelligent AI as technology that would "begin an exciting new era of individual empowerment," despite declining to define what superintelligence actually is.

This vision explains why companies treat AI researchers like irreplaceable assets rather than well-compensated professionals. If these companies are correct, the first to achieve artificial general intelligence or superintelligence won't just have a better product—they'll have technology that could invent endless new products or automate away millions of knowledge-worker jobs and transform the global economy. The company that controls that kind of technology could become the richest company in history by far.

So perhaps it's not surprising that even the highest salaries of employees from the early tech era pale in comparison to today's AI researcher salaries. Thomas Watson Sr., IBM's legendary CEO, received $517,221 in 1941—the third-highest salary in America at the time (about $11.8 million in 2025 dollars). The modern AI researcher's package represents more than five times Watson's peak compensation, despite Watson building one of the 20th century's most dominant technology companies.

The contrast becomes even more stark when considering the collaborative nature of past scientific achievements. During Bell Labs' golden age of innovation—when researchers developed the transistor, information theory, and other foundational technologies—the lab's director made about 12 times what the lowest-paid worker earned. Meanwhile, Claude Shannon, who created information theory at Bell Labs in 1948, worked on a standard professional salary while creating the mathematical foundation for all modern communication.

The "Traitorous Eight" who left William Shockley to found Fairchild Semiconductor—the company that essentially birthed Silicon Valley—split ownership of just 800 shares out of 1,325 total when they started. Their seed funding of $1.38 million (about $16.1 million today) for the entire company is a fraction of what a single AI researcher now commands.

The Apollo program offers another striking comparison. Neil Armstrong, the first human to walk on the moon, earned about $27,000 annually—roughly $244,639 in today's money. His crewmates Buzz Aldrin and Michael Collins made even less, earning the equivalent of $168,737 and $155,373, respectively, in today's dollars. Current NASA astronauts earn between $104,898 and $161,141 per year. Meta's AI researcher will make more in three days than Armstrong made in a year for taking "one giant leap for mankind."

The engineers who designed the rockets and mission control systems for the Apollo program also earned modest salaries by modern standards. A 1970 NASA technical report provides a window into these earnings by analyzing salary data for the entire engineering profession. The report, which used data from the Engineering Manpower Commission, noted that these industry-wide salary curves corresponded directly to the government's General Schedule (GS) pay scale on which NASA's own employees were paid.

According to a chart in the 1970 report, a newly graduated engineer in 1966 started with an annual salary of between $8,500 and $10,000 (about $84,622 to $99,555 today). A typical engineer with a decade of experience earned around $17,000 annually ($169,244 today). Even the most elite, top-performing engineers with 20 years of experience peaked at a salary of around $278,000 per year in today's dollars—a sum that a top AI researcher like Deitke can now earn in just a few days.

This isn't the first time technical talent has commanded premium prices. In 2012, after three University of Toronto academics published AI research, they auctioned themselves to Google for $44 million (about $62.6 million in today's dollars). By 2014, a Microsoft executive was comparing AI researcher salaries to NFL quarterback contracts. But today's numbers dwarf even those precedents.

Several factors explain this unprecedented compensation explosion. We're in a new realm of industrial wealth concentration unseen since the Gilded Age of the late 19th century. Unlike previous scientific endeavors, today's AI race features multiple companies with trillion-dollar valuations competing for an extremely limited talent pool. Only a small number of researchers have the specific expertise needed to work on the most capable AI systems, particularly in areas like multimodal AI, which Deitke specializes in. And AI hype is currently off the charts as "the next big thing" in technology.

The economics also differ fundamentally from past projects. The Manhattan Project cost $1.9 billion total (about $34.4 billion adjusted for inflation), while Meta alone plans to spend tens of billions annually on AI infrastructure. For a company approaching a $2 trillion market cap, the potential payoff from achieving AGI first dwarfs Deitke's compensation package.

One executive put it bluntly to The New York Times: "If I'm Zuck and I'm spending $80 billion in one year on capital expenditures alone, is it worth kicking in another $5 billion or more to acquire a truly world-class team to bring the company to the next level? The answer is obviously yes."

Young researchers maintain private chat groups on Slack and Discord to share offer details and negotiation strategies. Some hire unofficial agents. Companies not only offer massive cash and stock packages but also computing resources—the NYT reported that some potential hires were told they would be allotted 30,000 GPUs, the specialized chips that power AI development.

Also, tech companies believe they're engaged in an arms race where the winner could reshape civilization. Unlike the Manhattan Project or Apollo program, which had specific, limited goals, the race for artificial general intelligence ostensibly has no ceiling. A machine that can match human intelligence could theoretically improve itself, creating what researchers call an "intelligence explosion" that could potentially offer cascading discoveries—if it actually comes to pass.

Whether these companies are building humanity's ultimate labor replacement technology or merely chasing hype remains an open question, but we've certainly traveled a long way from the $8 per diem that Neil Armstrong received for his moon mission—about $70.51 in today's dollars—before deductions for the "accommodations" NASA provided on the spacecraft. After Deitke accepted Meta's offer, Vercept co-founder Kiana Ehsani joked on social media, "We look forward to joining Matt on his private island next year."